ЗАБЫТЫЙ ГЕРОЙ ЧЕРНОБЫЛЯ

Криворожанин Владимир Нечипоренко был одним из тех, кто в сентябре 1986 года сбрасывал радиоактивный графит с крыши разрушенного реактора третьего энергоблока ЧАЭС. Из всех ликвидаторов, кто вместе с ним работал в сентябре 1986 года в зоне N, в живых остался он один.
­

- Ребят из нашей спецгруппы по­разному называли: «ласточками», «самоубийцами», «самоликвидаторами», «подопытными кроликами»... Я дважды был на крыше, видел жерло реактора. Ощущение такое, будто мёртвому в глаза смотришь, сложно передать это чувство. Во рту появлялся стойкий металлический привкус, а воздух был ионизированный, как будто после грозы. Только это не озон был, а смертоносная невидимая радиация, -­ вспоминает Владимир Нечипоренко. -­ На крыше всё нужно было делать бегом, находились там всего секунд сорок, но и этого вполне хватало, чтобы набрать смертельную дозу. Многих ребят после первого выхода увозили из зоны в тяжёлом состоянии. Их дальнейшая судьба нам была неизвестна... Мне посчастливилось вернуться домой живым. Никакими льготами как чернобылец никогда не пользовался. На пенсию вышел по достижении возраста, а третью группу инвалидности мне дали только два года назад после того, как врачи обнаружили у меня онкологическое заболевание.
ПОЛУПРАВДА
В 1986 году Владимиру Нечипоренко было 29 лет. Работал на шахте им. Ленина бригадиром на участке погрузки руды. К тому времени уже был женат. В семье подрастала семилетняя дочь. О трагедии на ЧАЭС был наслышан. В сентябре его вызвали в военкомат и вручили повестку: «Нужно помочь в ликвидации аварии». Отлынивать не стал, как и другие горняки. Хотя мало кто из мужчин понимал, с чем придётся столк­нуться на самом деле.
-­ Я в армии был прапорщиком, что такое радиация, знал, но большинство мобилизованных понятия об этом не имели. По приезде в зону нас расселили в обычном палаточном городке, в непосредственной близости от разрушенного реактора. Никакой защиты от радиации не было, быт не устроен, мылись кое­-как, о дезактивации ­ удалении радиоактивных веществ с одежды и тел ликвидаторов, не было и речи, ­- вспоминает Нечипоренко. -­ Неразбериха ужасная, люди постоянно менялись. Первое время некоторые из новоприбывших брали вещи из квартир, магазинов, припрятывали их в своих кроватях, тумбочках, надевали на руку оставленные кем­-то часы. Они, не зная всей правды о радиационном облучении, вредили сами себе. Я до сих пор не понимаю, зачем вокруг реактора с автоматами ходили солдаты срочной службы войск МВД, что они там охраняли? Ведь кругом стоял запах смерти. На войне, например, ты понимаешь, что от врага исходит опасность. А в Чернобыльской зоне ­ враг невидимый, поэтому и страха не было. Кроме того, всё было засекречено, архивы и те уничтожались.
Владимир Михайлович вспоминает, что сначала работал непосредственно в здании разрушенной станции. Демонтировали и выносили из помещений оборудование, отправляли его на захоронение. Потом его включили в спецгруппу по уборке крыши третьего энегоблока станции. В группе было сто ликвидаторов, работали двумя отрядами ­ по пятьдесят человек в каждом.
АД НАД РЕАКТОРОМ
Очистка крыши над четвертым энергоблоком после разрушения реактора продолжалась примерно месяц ­ с сентября по октябрь 1986­го. Именно в зоне N было самое высокое воздействие мощных полей излучения. Из взорвавшегося реактора вылетели сотни тонн графита и металлические сборки с ядерным топливом, фон рядом с ними составлял 10 тысяч рентген в час. До сентября осколки рассчитывали убрать при помощи роботов, но все технические средства в адских условиях выходили из строя.
В то же время сроки строительства саркофага «поджимали» и нужно было успеть очистить крышу, прежде чем начнутся работы по возведению его кровли. Поэтому было принято решение направить на крышу людей. Первым в зону N проник подполковник Салеев, его буквально «увешали» дозиметрами. Таким образом удалось определить, что подниматься на крышу можно не более двух раз, а работать ­ не более 30 секунд.
Владимир Михайлович вспоминает, что крышу с разных точек снимали телекамеры. Перед выходом на мониторе каждому показывали, какие куски графита нужно сбросить вручную или лопатой. На крышу выходили через дыру в потолке. Ликвидаторы, закованные в свинцовые «латы», бежали к объекту, сбрасывали его и по сигналу бежали обратно. Мешкать было нельзя, цена промедления ­ жизнь.
Защитные «латы» представляли собой свинцовые пластины, которыми прикрывали жизненно важные органы, затылок, а сверху надевали ещё толстые, кожаные полосы, вроде длинного жилета. На руки ­ просвинцованные резиновые перчатки по локоть, на глаза ­ очки из толстого плексигласа. Органы дыхания защищал респиратор.
­- Нам дозиметры засовывали под свинцовые пластины, потом забирали, о полученных дозах облучения ничего не говорили. Я испытывал сильнейшие головные боли, слабость, звон в ушах стоял постоянный. У некоторых ребят открывалось кровотечение из горла, носа. Дозы облучения в динамике никто не отслеживал, а уже полученные, как правило, списывались, ­- с грустью рассказывает Владимир Михайлович. -­ В Чернобыле много было показушного, ненужного. В первых числах октября крышу очистили от радиоактивного мусора. Генерал приказал солдатам полезть на трубу и водрузить на ней флаг. Ради чего нужно было рисковать жизнью трех человек, посылать их на верную смерть? Никого из них уже нет в живых. У меня врачи часто спрашивают, почему я ещё живой? Думаю, что выжил благодаря поддержке моей жены и парному козьему молоку, которое пил лет двадцать.
НЕТ ЗАПИСИ ­ НЕТ СТАТУСА
Владимир Михайлович рассказал, что проблемы со здоровьем у него начались в скором времени по возвращении из Чернобыля в Кривой Рог. По телу открылись язвы, изматывала кровавая рвота. Но врачи связи с Чернобылем не видели, поэтому и группу не давали. Зато когда в 1987 году должен был родиться сын, в приказном порядке жене прервали беременность.
- В моём военном билете есть запись, что я был в спецгруппе. Но что я делал, указать «забыли». Есть фотографии, есть кадры документального фильма, где я стою рядом с ребятами перед выходом на крышу, но записи нет, а значит, нет статуса и льготы мне не положены. О чернобыльцах государство через пять лет только вспомнило, когда в 1991 году был принят соответствующий закон. Нас изначально почему-­то разделили на инвалидов первой, второй, третьей групп. Хотя, я считаю, у нас должен был статус один ­ пострадавший от техногенной аварии, ­- убежден Владимир Михайлович. - ­ Обидно, что те, кто был в зоне позже, даже не на реакторе, смогли собрать пакет документов. Они уходили на пенсию по льготе, получали выплаты, путёвки. Мне было унизительно доказывать чиновникам, что я ещё живой. Приходилось не раз слышать: «Мы вас туда не посылали»... О чём ещё можно говорить?
Пока позволяли силы, Владимир Нечипоренко работал на шахте, за два года до пенсии вынужден был рассчитаться по состоянию здоровья. Перебивался, как мог, потому что на работу чернобыльцев предпочитали не брать. Пенсию назначили 940 гривен, по возрасту.
Владимир Михайлович за всё это время не раз лежал в больницах, перенёс несколько тяжелейших операций, но от государства на лечение не получил ни копейки. Была медицинская страховка, но оказалось, что онкологическое заболевание не является страховым случаем.
­ Мне когда давали третью группу по онкозаболеванию, врач сказал, что вторую группу дать не могут, поскольку я не проходил химиотерапию и облучение, ­ говорит криворожанин. ­ Вот такая ирония судьбы. По­моему, свою дозу облучения я получил сполна ещё в 86-­м...

Кристина МАРГИНА