Люся

Если бы кто-­то случайный в тот день оказался во дворе дома по улице Симбирцева, он был бы немало удивлён большим количеством людей, обступивших стоящий в центре гроб. Обычно столько народу собирается, когда хоронят либо какого­-нибудь начальника, либо совсем молодого человека, до срока покинувшего земные пределы. Но, смиренно сложив руки на груди, в гробу покоилась пожилая женщина.

«Кононенко Людмила Дмитриевна» ­ значилось на погребальной атрибутике, но это ровно ничего не значило. Для всех присутствующих она была просто Люся, и к возрасту это не имело никакого отношения.
Время от времени грустно играл редкий по сегодняшним временам духовой оркестр, а в перерывах говорили все желающие. Их оказалось много. Сменяя друг друга, люди будто спешили сказать про всё то хорошее, что оставила в их памяти эта маленькая женщина, хотя лучше было бы, конечно, сделать это при её жизни. Но так мы странно устроены, что самое лучшее откладываем на потом. Мол, придёт время... А время, к сожалению, не приходит, оно только уходит.
Он стоял у изголовья умом понимая, но всё ещё не принимая происходящего. В том месте, где надлежало быть душе, случилось внезапное сквозное ранение. Там образовалась продуваемая сквозняком пустота, отчего становилось холодно. Они с Люсей прожили вместе 58 лет. Время спрессовало их в один организм, одно дыхание, одно мироощущение. И сейчас он совершенно не понимал, как завтра без неё начнётся утро, как без неё пройдёт день и что это вообще будет за жизнь.
Что было в этой хрупкой девушке, почти подростке в казённом пиджаке с чужого плеча такого, что смогло настолько резко изменить всю его тогдашнюю жизнь? Ответа на этот вопрос у него нет до сих пор. Но однажды увидев её, небольшого роста худенькую девчонку (двумя руками он легко перехватывал её талию), неожиданно сказал своим друзьям, с которыми намеревался в очередной раз уйти «в ночное» к истосковавшимся по мужской ласке одиноким женщинам: «Всё, ребята, отгулялся. Дальше ­ без меня».
А ведь он был ещё тот «ходок». Во-­первых, по убеждению, ибо искренне полагал, что прежде чем жениться мужик должен нагуляться вволю. Во-­вторых, то ли от голодного военного детства, то ли от работы в шахте у него приключилась скоротечная чахотка. Врачи говорили, что в принципе туберкулёз в нашей стране излечим, но поскольку он с кашлем выхаркивал куски своего больного лёгкого, не очень обнадёживали долгожительством. И он спешил взять от жизни хотя бы ту малость удовольствий, которая была в зоне его доступа. А то, что он дожил до своих нынешних 87 лет ­ в этом исключительно Люсина заслуга, ибо с её появлением в его жизни всё обрело совершенно иной смысл.
Что было в этой девочке такого, что пробудило в нём просто неистовую жизненную энергию? Обретя Люсю, он понял, что теперь не просто должен, а обязан жить, а значит, испробовать все способы, чтобы излечиться от съедающей его организм болезни. На это ушли годы ­ но он преодолел, казалось бы, непреодолимое.
Сделав Люсе предложение на второй день после их знакомства, он, доселе совершеннейший пофигист относительно своих каких бы то ни было перспектив, первым делом пришёл к своему руководству и потребовал немедленно предоставить ему квартиру, поскольку не допускал даже мысли, что они с молодой женой могут мыкаться по углам. Благо, Кривой Рог тогда интенсивно строился, держал первое место, если не в Союзе, то в Украине уж точно, по обес­печению своих жителей жильём. К тому же он был на хорошем счету как специалист ­ и ко дню свадьбы получил ордер на трёхкомнатную квартиру, в которую и привёл молодую жену.
В их большой домашней библиотеке, которую они вместе собирали всю жизнь, нет ни одной непрочитанной книги, как, впрочем, и случайной. У Люси была такая хорошая привычка ­ каждую новую книгу, включая и 200­-томное издание всемирной литературы, не ставить на полку до тех пор, пока не прочитает. Она никогда не кичилась этим, но ему, человеку сугубо технического склада ума, хотелось не отставать от неё, быть ей равным собеседником. Так в его жизнь постепенно вошли литература, искусство, живопись, поэзия, музыка, а отсюда ­ общение с талантливыми творческими людьми, ставшими со временем его друзьями. Среди самых близких из них ­ художники Юрий Петрович Сыч, Борис Павлович Куновский.
Раньше ему казалось, что все свои увлечения и творческие таланты он взрастил в себе сам. Теперь, когда он день за днём, год за годом перебирает в памяти их совместную с Люсей жизнь, оказалось, что на самом деле всё было иначе. Всё было ради неё одной, единственной. Ему нравилось, ему хотелось, он стремился постоянно её удивлять. К примеру, нахлынувшими неизвестно с какой вселенской бездны стихами, которые он вдруг начал писать. Или хулиганскими песнями собственного сочинительства, залихватски спетыми под гитару. Или открывшимися в нём внезапно способностями к живописи ­ он создал портретную галерею трёх поколений рода Кононенко, написал немало картин. Или собственноручно изготовленной мебелью: хитрые полки с припрятанным баром для Люсиных наливок и ликёров, кресла с украшенными роскошной резьбой спинками и подлокотниками, камин ­ в то время диковинная часть в интерьере обычной городской квартиры, да много чего ещё, что приносило ему радость уже самим процессом работы. Ради неё, Люси, он постоянно преобразовывал их общее жизненное пространство, наполняя его новыми и новыми творческими идеями.
Она была и его музой, и его вдохновением, и самым строгим критиком. Имело право на жизнь только то, что одобрила Люся, ибо он всегда доверял её высокому литературному, художественному вкусу.
Это благодаря её неисчерпаемому гостеприимству их дом был всегда полон друзей. Его всегда удивляло, как его жена одинаково просто находит общий язык и с соседками на лавочке во дворе, и с эстетами от искусства, как она мягко входит в любую компанию, мгновенно становясь в ней своей. Он чувствовал, как от неё исходит уютное тепло, от которого всем становилось хорошо и непринуждённо. Наверное, потому-­то столько разных и по возрасту, и по сословию людей пришло проститься с ней, потому-­то столько хорошего было сказано вослед её жизни. Было ощущение, что для каждого, кто брал слово, это был не столько долг, сколько потребность обновить, преж­де всего, в собственной душе те добрые чувства, которые пробуждало в них многолетнее общение с Люсей.
...Ему казалось, что с уходом Люси уходит и смысл его собственной жизни. Осталась только растерянность, словно оказался вдруг один в незнакомом месте, не зная, не понимая, куда идти, что делать. Наверное, где­-то там, в иных мирах, Люся почувствовала это его состояние, как чувствовала его всегда при жизни. Ибо разве не удивительно то, что однажды ему неожиданно позвонил известный криворожский художник Юрий Приходько и попросил разрешения написать ... Люсин портрет. В подарок.
Странное дело, но портрет сразу нашёл своё место в их плотно занятой многочисленными художественными работами квартире. Теперь, словно на минутку прислонясь к дверному косяку, Люся смотрит на него своим всё понимающим добрым взглядом, и он чувствует, что снова не одинок, что она рядом, что как бы исподволь наблюдает за его работой над новой картиной. И от этого становится тепло и спокойно.

Марина ЧУДНОВА