Женские судьбы

Судьбы вдов чернобыльцев во многом похожи. После смерти мужей эти женщины остались с детьми на руках, один на один со своими бедами. Многие из них и сейчас пытаются добиться у чиновников разных рангов того, что им положено по закону, и всё чаще задают себе вопрос: «За что муж отдал свою жизнь?»
Криворожская городская организация «Всеукраинское объединение ветеранов Чернобыля» насчитывает в своих рядах около 20 вдов. Четверо из них рассказали о своих мужьях.

ЕКАТЕРИНА МАРКИЯНЕЦ
­ Мой муж Дмитрий работал на шахте им. Ленина машинистом электровоза, проходчиком. Его призвали на ликвидацию аварии через военкомат в апреле 1989 года. Никто не считался с тем, что у него было двое маленьких детей. После аварии уже три года прошло, а о Чернобыле мало что знали. Насколько это опасно, тогда не принято было правду говорить.
Дмитрий спрятаться от повестки не пытался, в зоне был с апреля по август. Изредка приходили письма. Писал, что все хорошо, просил не переживать за него. Он и когда домой пришел, мало что рассказывал, не хотел вспоминать об этом. Опять на шахту вернулся, семью-­то кормить нужно было. Наш первенец трагически погиб в ДТП, в 1996 году родился младший сын. У малыша были проблемы со здоровьем, а потом резко стало ухудшаться и здоровье мужа. Все чаще болеть стал, но не жаловался. Он не получал пенсию, работал до последнего. Никакими льготами не пользовался, в санаторий съездил всего один раз.
Просто таял, как будто жизнь из него уходила. Врачи сразу точный диагноз не поставили, лечили его от пневмонии, а у него был рак... Когда в онкологию обратились, было уже поздно. Дима за жизнь цеплялся, пережил пять химиотерапий. Я с работы рассчиталась, чтобы за ним ухаживать. Это самое трудное время было, он понимал, что его ждет, а я ничем не могла помочь.
В последний день жизни Дима простился с нами, попросил прощения за все страдания и боль, а утром его не стало. Ему было всего 44 года.
После его смерти семья не получила никаких денежных выплат, хотя полагалось 60 минимальных зарплат. У нас есть экспертное заключение, что смерть связана с аварией на ЧАЭС, но мне сказали, что нужно было этой выплаты добиваться, пока он был жив. Разве это было возможно? При живом муже добиваться выплаты на погребение?
Осталась вдовой в 38 лет. Нужно было как-­то жить дальше, без поддержки, без работы. Старшему сыну было 15 лет, младшему ­ пять. Меня трудоустроили на предприятие, где муж работал. Больше замуж я не вышла, растила детей.
В трудные дни, а они для меня на годы растянулись, часто думала: был бы муж рядом, мы бы так не мучились. Стоило ли жизнь отдавать? Обидно, что наши мужья погибли, спасая других людей от смерти, а государство от нас отвернулось. У многих вдов сейчас мизерные пенсии. Ни правды, ни справедливости добиться невозможно. Везде одни преграды, сложно даже взять справки о начислении выплат на предприятиях, где мужья наши работали. По закону, ликвидаторов аварии на ЧАЭС приравняли к ветеранам войны, а на самом деле все это только на словах. Детям, например, статус семьи умершего ветерана вой­ны не дают. Чиновники объясняют, что законом нечетко определено, какого возраста дети подпадают под этот статус. А в ст.10 Закона «О статусе ветеранов войны, гарантии их социальной защиты» сказано, что если совершеннолетние дети не состоят в браке, то на них распространяется действие этого закона. Так в чем вопрос? Я, как вдова ликвидатора, имею право на оплату 50% коммунальных услуг, а дети ­ нет.
И еще один вопрос, который многих волнует, ­ о досрочном выходе на пенсию, вдовы военнослужащих это право имели. Мы обращались в Пенсионный фонд, военкомат. Говорят, что у наших мужей нет статуса военнослужащих. Готовим иск в суд, обидно, почему так принимают законы? Вдов военнослужащих и вдов чернобыльцев горе объединяет, ведь мужья наши умерли, долг выполняя. А законы нас делят.
Мужа каждый день вспоминаю, он всегда рядом с нами. Всегда.

ЕКАТЕРИНА ЛАШКАР
­ Мы с Александром расписались в 1980 году, он работал проходчиком на шахте «Северная». Повестку в октябре 1986-­го принесли, накануне у него отец умер, мама больная, двое детей маленьких... Кто понимал, чем это может обернуться, лазейки искали, чтобы в зону не попасть. Муж не стал за спины других людей прятаться, поехал страну защищать.
Был дозиметристом, водителем БТРа. Выезжал в самые горячие точки. Ту дозу радиации, которую на самом деле ликвидаторы получали, в документах не указывали. И Саше поставили около 23 рентген, хотя на самом деле было значительно больше.
Когда Саша пришел, дочери всего два года было. Она сильно заболела, ей делали сложнейшую операцию на щитовидной железе, еле выжила. У мужа проблемы со здоровьем начались через шесть лет, врачи сказали, что тяжелейшая форма сахарного диабета связана с Чернобылем. Сразу перевели на инсулин. А потом у него в ротовой полости появилась небольшая опухоль, стоматолог ее вскрыл. Оказалось, что уже был рак, и это ускорило процесс. Ничего не помогло, в 2011 году мужа не стало...
Он очень детей любил, особенно внучку, буквально жил ею. Пос­ле его смерти у нас еще родились внук и внучка...

ОЛЬГА МИНА
­ Мы с Олегом оба работали на ЦГОКе, там и познакомились. Он не скрывал, что ликвидатор аварии на ЧАЭС и из­за этого не сможет стать отцом.
В Чернобыле Олег был полтора месяца в 1987 году, ему тогда было 29 лет. Сирота, в детстве жил по интернатам, ни родных, ни близких. В армии был химиком-­разведчиком, поэтому о возможных последствиях радиации знал, но ехал сознательно.
Стали вместе жить, когда я забеременела, он очень обрадовался. В 1997 году дочь родилась, через два года ­ сын. Меня врачи открыто спрашивали, зачем от чернобыльца инвалидов рожать буду? Советовали «по-­доброму» прервать беременность, пугали. Сейчас смот­рю на детей и вспоминаю, что пришлось пережить... Но самое главное, что прогнозы медиков не оправдались.
Олег очень детей любил, только жили мы в нищете. Деньги на производстве в 90­е годы то задерживали, то не платили, своего жилья нет. Мне декретные насчитали как и всем ­ копеечные. Это потом узнала, что женам чернобыльцев пособие на детей другое положено. Пришлось свои права отстаивать в суде.
В 2004 году Олег сильно заболел ­ тяжелая форма гепатита С, ему с большим трудом группу дали. В областной больнице 700 долларов за это требовали, а где их брать? Пришлось добиваться, доказывать, что цирроз печени ­ не самозаболевание, а связано с ликвидацией аварии. Муж работать не мог. Чтобы содержать семью, я пошла работать «на лопату» с вредными условиями труда.
Состояние мужа становилось все хуже, врачи говорили, что каждый прожитый день ­ подарок. Мы на самом деле ценили это, как бы тяжело нам ни было.
После его смерти пошли сплошные унижения. Полгода не могли оформить пенсию по потере кормильца, чиновники говорили «нестандартная ситуация» и что это абсурд в таком возрасте иметь несовершеннолетних детей. Какой возраст? Муж не дожил месяца до 49 лет!
Сказали, что мне «повезло», что муж умер в больнице, иначе пришлось бы доказывать, что я за ним ухаживала, чтобы пенсию получить. Четыре года судилась за то, чтобы мне вернули положенное одноразовое пособие на погребение в размере 60 минимальных зарплат. 23 тысячи мне так и не доплатили, поставили на общую очередь в казначейство.
Когда переходила на чернобыльскую пенсию, узнала, что в нашей семье трое нетрудоспособных людей ­ двое детей и один умерший. Оказывается, 100% льгот делят на троих, умершего кормильца тоже учитывают. А я и не догадывалась, что по закону покойные могут быть «трудоспособными».
Многие считают, что мне повезло. А в чем? В том, что осталась в 38 лет с двумя детьми на руках? В этом году с нас сняли льготы на квартиру, потому что доход на одного члена семьи превышает 1700 гривен. А как можно прожить на эти деньги? Все вопросы приходится решать через суд. Законы есть, только чтобы они выполнялись, нужно добиваться. Сил уже нет. Я бы все отдала, чтобы рядом со мной был муж, а с детьми ­ отец. Нам его очень не хватает.

ЛАРИСА РУКАВЕЦ
­ Мой день рождения ­ 26 апреля. После аварии на ЧАЭС и смерти мужа он перестал быть для меня праздничным днем.
Анатолия призвали в октябре 1987 года, сыну было всего два месяца. Муж работал в органах правопорядка, и там, в зоне, три месяца охранял город от мародеров. Людям ведь ничего не разрешали с собой вывозить, всё нажитое бросали.
Анатолий домой вернулся совсем другим, мама очень плакала, когда его увидела. Из него радиация как будто жизнь высосала. Мы очень хотели второго ребенка, но осмелились родить только через восемь лет.
Анатолий с каждым годом чувствовал себя все хуже и хуже. Потом, как приговор, прозвучал диаг­ноз: «рак желудка», перенес две сложнейшие операции. Все бесполезно. Не знаю, где в себе силы находила, чтобы до последнего его поддерживать. Он боялся, что в последнюю минуту рядом с ним никого не будет, поэтому старалась не оставлять его. Умер супруг в феврале 2007 года, чуть не дожил до 50 лет. Никаких льгот детям нет.
26 апреля ­ 30­я годовщина аварии на ЧАЭС, хотелось бы, чтобы люди, и особенно власть имущие, не забывали тех ликвидаторов, тех, кто жизни свои отдал, спасая их от смертельной радиации.

Кристина МАРГИНА