Я хотел жить, я пообещал своей маленькой дочке и жене, что вернусь

Постепенно приоткрывается занавес над теми событиями, которые предшест­вовали захвату оккупантами Мариуполя. Украинские бойцы стойко держали оборону «Азовстали» несколько месяцев. И только нашим ребятам известно, чего это стоило. Уверен, что о тех, кто ценой своей жизни защищал территорию металлургического завода, напишут книги и снимут фильмы. Но это будет потом. А сейчас матери и жёны ждут хоть какой­то весточки от своих родных, приходят сообщения из плена, привозят тела погибших. Но есть и те, кто смог вернуться из этого ада. И в память о погибших хочет восполнить пробелы в истории тех страшных дней. И рассказать, что же на самом деле происходило в те весенние дни.

   Максима Гальченко мы застали дома. Усталый взгляд молодого человека, который перенес столько, сколько не под силу взрослому человеку. У него тяжелые ранения, поэтому его левая нога закована в аппарат Илизарова. Страшные шрамы на ноге ­ результат от взрыва мины и автоматных пуль.

   Я задаю вопросы, а Максим долго собирается с силами. Вспоминать все это заново для него тяжело. Но он старается. Дальше -­ прямая речь героя.

Жизнь до войны

  - Я никогда не думал, что судьба меня занесет в военную структуру. В 2011 году проходил срочную службу в танковой бригаде. Правда, служил в автороте. Демобилизовался, пошел работать. Начинал с торговли на рынке, а потом ездил по Европе, зарабатывал на жизнь.

   Когда это все приелось, кто-­то посоветовал мне пойти по контракту в армию. Так я оказался в воинской части 3011 Национальной гвардии Украины. Думал, три года пересижу, а дальше, как будет. Работал больше с техникой. Ездил каждый раз на три месяца с подразделением в зону ООС, в командировку. В основном, охраняли общественный порядок в Мариуполе.

Две недели до войны

   Восьмого февраля мы выехали на очередную ротацию в Мариуполь. Я был начальником контрольно­-технического пункта. Следил, чтобы вооружение было в порядке. И техника выезжала на линию только в боевом состоянии. К тому времени я уже был старшим сержантом.

   Помню, поменяли ребят­-гвардейцев из Винницы. Они еще отшутились, сказали, что через три месяца вернутся назад. Мы стояли возле аэропорта со стороны поселка Мангуш.

   До 19 февраля было относительно спокойно. А уже ночью нам поступил приказ, чтобы мы готовились к бою. Командованию стало известно, что на нашу территорию зашло четыре российских корабля. А потом они так же быстро исчезли в водной акватории.

   Мы три дня еще обсуждали с ребятами этот инцидент, но все склонялись к тому, что нас просто решили попугать. Хотя какое-­то нездоровое напряжение и витало в воздухе.

Боевая готовность №1

   Ночью с 23 на 24 февраля меня разбудил Антон Загрийчук. Он погиб потом. На часах было три часа. Сказал, что началась война. Я только улыбнулся в ответ. И попросил его так не шутить. И тут только командир начал кричать о полной боевой готовности.

   Я тогда не знал, что левобережный район Мариуполя уже подвергся ракетному и артиллерийскому обстрелу. Пришел в себя, когда в систему ПВО, которая стояла рядом с аэропортом, прилетела ракета.

Первый день

  Мы поступили в распоряжение «азовцев». Нам с заместителем по технической части Сергеем Кандыбой было приказано проверить технику. И быть готовыми к отражению возможной атаки. Приказы отдавались через нашего командира батальона Александра Химиченко.

   На второй день поступил приказ оставить аэропорт. И закрепиться возле блокпоста, на котором уже сосредоточились подразделения Национальной гвардии Измаила.

   Ночь мы провели в посадке. Мы так замерзли, что решили согреться тем, что начали утром строить оборонительные сооружения возле блокпоста.

Боевое крещение

   Второго марта мы приняли первый бой. Нас начали просто разносить в пух и прах. Вначале нас прикрывал «Град» («Град» -­ реактивная система залпового огня, -­ прим. ред.), но потом он куда­то исчез. Затем стали летать дроны, «вынюхивать» наше расположение. Через несколько минут выехали три российских танка и начали вести огонь. Появились первые погибшие и раненые. Майор Кандыба одним из первых взял «Муху» («Муха» ­- реактивная противотанковая граната, ­- прим. ред.), вылез на горку и сделал выстрел. Он не попал, но эффект был потрясающий.

   На той стороне, очевидно, были потрясены тем, что мы можем дать отпор. И это на какой­-то момент остановило бой. Я думаю, по данным с дрона они поняли, что кроме автоматов, у нас ничего нет. А наш комбат их вообще ввел в ступор. Он бегал по позициям и кричал о том, чтобы открыли огонь из «Джавелинов» («Джавелин» -­ противотанковый ракетный снаряд, -­ прим. ред.). Конечно же, у нас их не было и в помине.

   Нам помогли неизвестные парни, которые приехали на блокпост на «джипе». Вылез один такой смельчак, достал ПТУР (ПТУР -­ противотанковая управляемая ракета, -­ прим. ред.) и пальнул из него. Вражеские танки моментально развернулись и отошли назад на 500 метров.

   Этой передышкой мы воспользовались сполна. Рядом стояли машины, мы погрузили в них раненых и боеприпасы. А сами пешком стали уходить в сторону города.

Все ­ на защиту Мариуполя!

   Следующий бой мы приняли уже на окраинах Мариуполя. Мы находились на территории предприятия, где было много строительной техники. Отбивались вместе с ребятами из морской охраны. Все, скажу вам, -­ достойные бойцы. А потом были уличные бои. Чтобы воевать в таких стесненных условиях, между домами и развалинами, надо этому учиться не один год. Но у нас столько времени не было. Поэтому учились обороняться и атаковать на ходу.

   Запомнился первый бой, мы засели в пятиэтажном доме. Страшно, когда по дому стреляют танки, используя весь свой боекомп­лект. «БТР» «тридцаткой» («тридцатка» -­ 30­мм пушка, ­- прим. ред.) бьет, прошивая насквозь стены. И ты не знаешь, куда лучше спрятаться. Мы видели, как людей разрывало напополам, как плитами их придавливало. Среди них были и гражданские лица.

   И когда они видели, что нас оттуда никак не достать, начинали стрелять аккумулятивными снарядами. Они вспыхивают, а не взрываются. Огонь подпаливает квартиру, а за ним и дом. Естественно, приходится покидать временное убежище. Ведь дом сгорает полностью за пятнадцать минут. Мы оставляем этот дом, и бежим в следующий. Но вечно так продолжаться не могло. И в какой­-то момент мы решили действовать иначе.

   Они подпалили, мы отбежали, ждем, пока сгорит дом. И опять туда забегаем и продолжаем вес­ти бой. Их это так разозлило! И тогда они вызвали авиацию. Скажу вам, я видел все виды боеприпасов, которые в нас летели. Мне теперь ничего не страшно.

   Было первое ранение в ногу. Меня направили на командный пункт, но там особенно ничем не помогли. Я там пробыл три дня, ходить было тяжело, ведь осколок зашел глубоко в мышцу. Не поверите, но он там до сих пор сидит. Потом вернулся на позиции, было вначале тяжело бегать. Но в таких условиях движение ­- это жизнь. Постепенно к боли привык. А потом пришел приказ уходить на «Азовсталь».

Переход на Азовсталь.

   На комбинат мы шли за основной колонной. Уже когда подошли к реке, увидели, что она полностью разбита. Мост тоже частично разрушен. Целой осталась только одна стальная опора на противоположной стороне. И мы решили, что это наше спасение.

   Нас было человек пятьдесят, все в полной экипировке. Прыгнули в воду. Это было 13 марта. Вода холодная, течение сильное. Не вариант. Выбрались на сушу. Вторая попытка ­ бег по оставшемуся бетонному перекрытию. Которое вот­-вот рухнет.

   Забегая наперед, хочу сказать, что этот «кросс» мне снится до сих пор. И я всегда просыпаюсь от крика.

   Пять, десять метров, рядом падают бойцы. Снайпер щелкает нас, как в тире. Потом пулеметная очередь. Прыгаем в воду, многие потом не выплыли. Спасительный разлом, мы прячемся в нем. Оглядываюсь, нас человек десять добежало. Начинают нас выжигать минами. Мы вгрызлись в бетон, буквально слились с ним. Кандыба предлагает ждать темноты.

   Просидели часов пять под мостом, нас пытались выкурить, но сами не шли, боялись, наверное. Со стороны «Азовстали» уже работали наши снайперы. Дождались темноты, побежали опять. Впереди были здания, знали ориентир, за памятником должен был быть бункер. Но его там не было. Мы потеряли еще людей. Снайпер не успокаивался ни на минуту. Одному из бойцов прострелило обе ноги. Так Кандыба взвалил его на себя и побежал в другую сторону. Я за ним.

   А потом ползком, по земле. Она вся в металле, осколках, трубах и камнях. Но дополз до бункера. Там уже наши бойцы сидят. Небольшая такая комната. У них оказалась вода. Тогда она показалась самым вкусным напитком, который я когда­-либо пил в жизни. Потом появился Кандыба вместе с раненым. Мы сразу бойцу оказали помощь, остановили кровь.

   В бункере было очень холодно, мы там просидели шесть часов. Потом прибежали ребята из «Азова», сказали, что надо уходить вглубь завода. Кто не мог идти, того взяли под руки. «Азовцы» бросили дымовые шашки, и это позволило нам выскочить из бункера почти незамеченными.

   Всех погрузили в машины и повезли на «Джерело». Так бойцы называли большой бункер, в пять этажей, на территории «Азовстали».

   Дня три были там, отъелись немного. Самое вкусное блюдо -­ каша без соли, которая умещалась в пластиковый стакан. Вначале даже была вода. Когда просохли, пошли на позиции ­- охранять периметр завода.

   Обстреливали нас постоянно. А если было настроение, то бросали в нас все, что имелось под рукой. Единственная надежда была, что они на Пасху не будут стрелять. Нам надо было выйти наружу, набрать воды. Но, видно, этот церковный праздник у них был не в почете. Гатили еще сильнее и чаще. Кто­то из ребят еще пошутил, что на противоположной стороне стоят чеченские подразделения.

   Я даже несколько раз вышел на связь с женой. Конечно же, успокаивал, говорил, что все в порядке. На тот момент мы уже потеряли нашего комбата. Тогда Кандыба от нашей части принял командование на себя.

   В бункере были ребята­гвардейцы из в/ч 3057, мариупольская территориальная оборона, морские пехотинцы, два полицейских из Мариуполя. Были ребята из местной территориальной обороны. Они вообще оружие первый раз в глаза увидели. Запомнилось одно. Когда в отдельных боевых эпизодах солдаты или сержанты командовали полковниками. В такой ситуации оказалось важнее уметь воевать, чем носить высокие погоны. И поверьте, последние беспрекословно выполняли их команды.

   Потом вообще пропала связь. Не осталось ни капли воды. Постоянными были только обстрелы. Оккупанты, очевидно, ожидали, что мы быстро сдадимся.

Роковая мина

   Второго мая мы предприняли попытку сменить место дислокации. Стали выходить из укрытия. Но не заметили вражеский дрон. Видно, по нему и ориентировались оккупанты. Впереди себя я увидел небольшое вишневое дерево. К нему мы небольшой группой и устремились. Дальше я плохо что помню. Скорее всего, прилетела мина «сто двадцатая» («сто двадцатая» ­- 120­мм возимый миномет, -­ прим. ред.). Нас просто раскидало в разные стороны. Сначала была пустота, потом я очнулся.

   Попытался встать ­- не могу. Моя нога просто висела на коже и была вывернута на 360 градусов. Достал из аптечки обезболивающее, уколол себя. Только тогда увидел, что мне оторвало палец на руке. Рядом со мной боец из теробороны, говорю ему, затяни мне на ноге жгут. Закрутил сильно, мне еще пришлось потом его перекручивать.

   Смотрю, недалеко от меня лежит еще один боец. Кричит, снимите бронежилет, тяжело. Я только его снял, как он умер. Тогда же «крайний» раз видел Кандыбу, он был ранен. Но ползти в его сторону не было никакой возможности. Работал постоянно снайпер, плюс еще минут 40 нас добивали из пулемета.

   И только когда появился перерыв, нас бросили на носилки. Со мной еще был боец, у него было пробито легкое. Пока несли, опять начался обстрел. Запомнилось, как ребята­гвардейцы, буквально на коленях нас тащили в укрытие. Молодые, замученные, а один орет постоянно, чтобы не бросали носилки, иначе всем конец.

   Сразу за нами никто не приехал. Один медик перевязал руку, где пальца не было. Кроме того, сильно кровоточила нога. Когда ослаблял турникет, было легче. Но чтобы не истечь кровью, приходилось опять закручивать его. И тогда я терял сознание.

   Потом приехали машины и отвезли нас под обстрелами в большой цех. Здесь уже была оборудована мини­операционная, где даже делали несложные операции. Но нас не успели достать из машины. Начали прилетать мины. Все соскочили с машины и кинулись в разные стороны.

   Я лежу в кузове с одним бойцом и говорю, надо выбираться. А у него кровь изо рта. Я самостоятельно скатился и принял решение ползти. А в лицо летят осколки, щебенка, камни. Раненую ногу закинул на здоровую. Даже умудрился по дороге утолить жажду. Там стоял пластиковый контейнер, и туда набралось немного дождевой воды.

   Закончился обстрел, выскочили ребята и подхватили меня на носилки. Врачи там молодцы, они много не думали, надо было срочно принимать решение, ведь раненые прибывали и прибывали.

   Мне в спину сделали укол, я увидел пилку, подвигал ногой и сказал, что нога двигается. И пропал. Проснулся, сразу потрогал ногу, она на месте. Выдохнул.

   Бойцы из в/ч 3057 Национальной гвардии делали вылазки за едой. Шквальный огонь, все летит и свистит, а они с бочками с кашей возвращаются в укрытие. Мы им даже аплодировали. Там я долго пролежал. Антисанитария ужасная, многие раненые ходили под себя. Над тобой постоянно что-­то взрывается, от одного только этого звука можно получить контузию.

Плен

   В таком состоянии я пролежал две недели. А 16 мая пришел приказ сдаваться. Меня когда наружу вынесли, так солнце ударило в глаза. Было непривычно его видеть, и я постоянно щурился.

   На носилках нас поднесли к машинам, обыскали и погрузили внутрь. Про пребывание в плену я рассказывать не буду. Пока многие наши ребята находятся там, не хочу им навредить.

   Скажу только, что я пролежал в больнице в Донецке полтора месяца. Потом, видно, они посчитали, что им обойдется дорого мое лечение.

Домой

   Я попал в первый обмен военнопленными, когда обменяли 144 человека. Но я об этом тогда не знал. Нас несколько человек бросили в фургон и куда­-то повезли. Помню, ехал и думал, что же так долго. Не проще ли было расстрелять нас возле больничной стены.

   Страха не было, я столько перевидал. Думал, быстрее бы все закончилось. А тут дверь открывается, и я вижу наших военных, украинский флаг. Такая пустота внутри была. А потом пришла боязнь, что это все -­ сон. И я сейчас проснусь.

   Подбежал здоровый дядька с позывным «Усатый». Спросил, могу ли я ходить. Только махнул головой. Так он меня взял на руки и понес к нашей «скорой помощи». Позвонил жене, когда еще ехал в больницу в Запорожье. Дала телефон медсестра, она еще спрашивала, не видел ли я ее сына. Он тоже был в Мариуполе. Показала фото, я сказал, что не видел. Я знал телефон жены наизусть, а тут забыл. Потом вспомнил, набрал ее, она плачет, я плачу.

   Заезжаем на территорию областной больницы, а на крыльцо все врачи высыпали. Стоят, замерли, смотрят на нас. Я кричу: «Слава Украине!», а они в ответ плачут. Сказал, хочу курить. А мне десяток пар рук одновременно протягивают сигареты. Потом, конечно, было много операций, реабилитация.

   Сейчас вот лежу с ногой. Осколок от той мины раздробил мне сустав, параллельно сломав ногу в двух местах. Она стала короче на 7 см. Мне ее вытягивали, выравнивали, зафиксировали в аппарате Илизарова. Жду, когда срастется перелом. И только потом врачи займутся суставом. Скорее всего, это будет протезирование.

   Мне обещают, что эту операцию сделают за границей. Еще у меня много контузий. Ухо одно не слышит, медики настаивают на операции.

   Многие спрашивают, как я выжил в этой мясорубке. Я хотел жить, я пообещал своей маленькой дочке и жене, что вернусь. Я просто верил.

   Переживаю, что до сих пор ничего не знаю про своего друга Сергея Кандыбу. Он числится пропавшим без вести. А ведь такие, как он, достойны звания Героя Украины. Он спас стольких ребят, что трудно поверить, что на это способен один человек.

Егор ДОБРЫДЕНЬ